Маша же не знала, плакать ей или же смеяться вместе с хозяйкой. На кухне подгорал пирог, а уйти все же не представлялось возможным. Спас положение старый Ефим, появившийся на пороге в одной рубахе до колен и ярко-коричневых шароварах. Ефим был уже подвыпивши, но равновесие сохранял и даже произнес без запинки целую фразу:
— Елизавета Анастасьевна, — сказал он, — там, это, барышня Анна, прости господи, Штульцхер пожаловала. К вам хотят. Впустить али што?
— Аннушка? — вскричала Елизавета радостно, — конечно, Ефим! Проводите ее в гостиную и скажите, что я подойду немедленно!
— Слушаюс, госпожа! — проглотив мягкий знак, произнес Ефим и скрылся. За ним быстро исчезла и Маша.
Елизавета опустилась перед зеркалом на мягкий пуфик,
— Аннушка пожаловала, — сказала Елизавета своему отражению, — надо же, я и не ожидала. Знает ведь, когда приходить… А ведь действительно знает! Позавчерашним вечером, помнится, звала ее на ужин к нам, чаю выпить, так она все — приду, да приду, а сама даже нос не показала. Еще бы, ей ведь в том выгоды никакой не было! А сейчас что? Сейчас, узнала, наверное, о том, что я в театр на "Високосный год" иду, да еще с Пахомом Пахомовичем. Знаем мы ее, эту Аннушку, вечно лезет не в свои дела…
Рассуждая так, Елизавета совсем упустила из виду, что Анна Штульцхер была уже немолода, имела двоих детей и была совершенно равнодушна к лицам противоположного пола. Родившись в Петербурге, и прожив там не многим более трех лет, дочь немецкого предпринимателя Карла Штульцхера и русской боярыни Дуняши Морозовой уехала жить в Берлин.