Елизавета Анастасьевна заложила руки за голову и уставилась в потолок невидящим взглядом, бормоча одними губами:

— Да, если подумать, Пахом Пахомович очень хороший человек. Недавно, помниться, принял на работу полторы тысячи человек. Газеты писали, помнишь? Обаятельный, мда, что еще?.. Думаю, образованный. Стихи читал со сцены прошлым Рождеством. Ну, правда, тогда все читали, так чего же и ему не почитать? Вот, на Чехова в театры ходит, значит, ценит… А, может, он только из-за меня в театр хочет? Нет, не думаю. В театры просто так, ради знакомства не ходят. Там же, это… культура! А, Маша, в театрах культура или нет?

Маша согласно закивала, готовая кивать на какой угодно вопрос, лишь бы уйти быстрее. В комнате молодой хозяйки она чувствовала себя неуютно и страшилась скорого приезда старшего брата Елизаветы — Феофана, который уехал еще до завтрака и до сих пор не объявился, хотя уже поспевал обед.

Елизавета вновь вскочила. В молодой девушке, казалось, никогда не истощались запасы энергии, заставляющие ее вести бешеный темп светской жизни.

Елизавете Анастасьевне в прошлом месяце исполнилось девятнадцать, однако взрослеть она пока не собиралась. Ее тело, правда, считало совсем наоборот и к девятнадцати годам налилось соками, выставляя напоказ высокую грудь, пухлые плечики и завидные ножки. Ей не надо было надевать корсеты, поскольку талия и без того была тонкая, а спинка чрезвычайно прямая. Румянец никогда не покидал ее щек. В отличие от своего не в меру ленивого братца, Елизавета так и излучала энергию, заражая ею всех и вся в округе. На балах Елизавету любили, и приглашали, несмотря на юный возраст, общаться в кругу пожилых светских дам. Стоит ли говорить, что в этой юной девушке заключалась такая романтика, какой не было, пожалуй, ни у кого больше во всем Петербурге.