Но нет у нее собаки.

Уж, наверное, мой друг Северин ждать не стал, через пять минут сидел бы у нее на столе, что-нибудь рассказывал, а она бы заливалась от хохота. Но что до меня, я и под расстрелом не придумаю, как завладеть вниманием женщины, если, конечно, этого не требует служебная необходимость. Ну что мне, удостоверение ей показывать? “Уголовный розыск. Не хотите вечером в кафе сходить?” Тьфу!

– Три на четыре, – сказал я, когда подошла моя очередь. Даже не подняв головы, она бесчувственно приняла деньги и выписала мне квитанцию. И все время, что я под неприязненным взглядом фотографа, мрачного типа с ушами, похожими на крылья, суетливо вытаскивал из пакета и надевал на себя рубашку, галстук, форменный китель, усаживался на стул, делал “лицо”, поднимал подбородок и ждал, когда вылетит птичка, в голове моей, словно рыба в проточной воде, стояла на одном месте, слабо шевеля плавниками, самоутешительная мысль: с равной вероятностью эта не слишком приветливая приемщица может оказаться полной дурой или, того хуже, стервой. Так стоит ли горевать о том, чего никогда не узнаешь?

На такой философской ноте начался этот июльский денек. Кто-то сказал, что счастье – это когда утром хочется на работу, а вечером домой. Я и в метро продолжал философствовать, размышляя над тем, что если домой меня по вечерам пока тянет не слишком, то по утрам на работу хочется почти всегда. Значит ли это, что я хотя бы наполовину счастлив?

Когда я открыл дверь в нашу комнату, Северин сидел, подперев лоб рукой, и, как я сразу определил, потихоньку доходил. Дама шестидесятых размеров, вся, как елка, в позвякивающих серебряных монистах, растекшись по столу необъятным бюстом, что-то нежно рокотала ему в лицо. Я вошел на фразе:

– Вы обязаны меня понять: с тех пор, как мне стало известно, что мой муж изменяет мне с какой-то продавщицей, я тоже получила моральное право...