Мягкий мох под ногами, запах лесной прели, медно-рыжий промельк спешащих по своим важным и срочным делам муравьев, бронзовое сияние сосновой коры в алом отблеске Возвратных Врат… Это ведь прибытие фиолетовое, а возвращение отчего-то всегда алое… Алый сполох, длинный и быстрый, как дальняя ночная зарница, когда гроза еще почти у окоема, и даже гром не доносится, и лишь молнии одна за одной озаряют темноту… Алый, как пух здешних одуванчиков… он гаснет, и небо снова спокойное и привольное, и большие пушистые облака важно разгуливают, ступая по нему мягкими лапами, и шепот листвы притрагивается к тишине.

Мы влетели в эту тишину, смеясь и задыхаясь после быстрого бега, – и она обняла нас…

– До чего же хорошо… – тихо говорю я. – Так бы и не уходил обратно в форт… хотя бы сейчас…

– А сейчас тебя никто и не неволит, – улыбается Эттин, и его улыбка удивительно и неуловимо похожа на здешнюю тишину. – Это нам пора возвращаться в форт, чтобы пустым не стоял, а ты как раз остаешься. Кому-то сегодня и поохотиться надо.

Вот уж с чем я спорить не стану! Ни с тем, что кто-то должен сегодня выйти на охоту, ни с тем, что этот кто-то – я. В самом деле – кому и охотиться из нас, как не мне?

И потому, когда все возвращаются в форт, я остаюсь, быстро притянув к себе напоследок Далле и поцеловав ее в уголок губ. А потом долго стою, вдыхая запах едва просохшей от недавней влаги сосновой хвои, терпкую свежесть травы, размашистую дерзость березы и неброское изящество кислицы. И каждым моим вдохом, с каждым шагом запахи становятся все острее, резче, упоительнее…

И внезапно белые подбрюшья облаков алеют, алый отсвет ложится на мою тропу, такой невозможный, такой неуместный здесь и сейчас алый цвет – словно сама тишина ранена насмерть и истекает кровью.

Я оборачиваюсь – и с ужасом вижу, как раскрывается над фортом алый зев Возвратных Врат.