Злые языки поговаривают, мол, это оттого, что в боевой своей трансформации Эттин – вампир, вот и пьет кровь из кого ни попадя. Правды в этом ровно столько, сколько в любом злопыхательстве. Эттин и в самом деле на Границе превращается почти что в нежить – разве что настоящий вампир не вынес бы дневного света или серебряного клинка, а Эттину серебро и солнечный свет нипочем… пока нипочем. И мне не хочется думать, что в один далеко не прекрасный день рассвет заставит командира уснуть мертвым сном до заката. На то и Граница, что человеческая природа мало-помалу уступает другой, прорастающей в нас… И недаром Эттин носит серебряный перстень: когда кожа под ним пойдет волдырями от прикосновения серебра к телу, командиру придется уйти в отставку.

Но до тех пор мы за Эттином как за каменной стеной.

– Ну что, доволен, язва ты этакая? Оружейная в порядке? Полы везде помыты?

– Зато кладовые полупусты – вот как сердце чуяло! Когда вы ухитрились столько слопать? И что теперь – вы по домам, а я своих ребят должен на голодном пайке держать?

Я же говорил, что Эттин ради нас в лепешку разобьется!

– Великое дело, тоже мне. Сходят твои ребята на охоту – вот и не впроголодь! Ну не успели мы для вас поохотиться, четыре дня дождь лил, вот запасы мы и того… приели.

– Ладно… сейчас и в самом деле ничего другого не остается. Когда вернешься, первым делом сообщи, чтобы следующая смена припас съестной побольше взяла. Принимаю я у тебя форт. – И уже во весь командирский голос: – Внимание! На счет «три» во дворе форта остается только отбывающая домой смена. На счет «пятнадцать» – всем быть на опушке. Бе-гом марш!

Я срываюсь с места еще до того, как Эттин произнесет «раз!». Еще бы – вот-вот Возвратные Врата откроются, и, если мы окажемся рядом с ними, нас просто утащит обратно.

На лесной опушке мы оказываемся на счете «двенадцать» – все до единого. Кто бы посмотрел, сказал бы, что люди так быстро бегать не могут. Что верно, то верно – но ведь мы и не люди… не совсем люди.