Эгис смотрел вперед, на улицу, уставленную домами, большинство из которых пока оставались уныло-коричневыми – в этот цвет их перекрасили анархисты. Взгляд его стал задумчивым.

– Я буду вести себя, как подобает правителю, когда у народа будет вдосталь хлеба и картошки, и красивых платьев у девушек, и краски, чтобы покрасить дома. Что подумает о нас Хозяин?

– И пиво из кореньев у нас будет? – спросила Лизбет.

– Много-много бочонков, – ответил Эгис.

Граф казался Лизбет ужасно старым – ему наверняка было больше сорока, но девочка очень его любила – с его вечно сползающими на нос очками, седеющими густыми, как у моржа, усами, то и дело развязывающимися шнурками и смешными высказываниями, смысл которых девочке не всегда был понятен. А Сару Лизбет просто обожала и считала ее самой красивой и умной женщиной на свете.

Духовой оркестр из четырех потускневших тромбонов, одной помятой трубы и немилосердно бухающего барабана, в который колотил девятилетний мальчишка, заиграл неровный марш, как только карета остановилась у вокзала. Бледно-желтый локомотив выпускал черный дым, смешивавшийся с поднятой ветром пылью. На миг пассажирский вагон заволокло облаком смога. Но вот из облака вышел стройный мужчина в шляпе с высокой тульей, черном камзоле и брюках. Накрахмаленный воротник его рубашки был туго подвязан галстуком, а поверх камзола наброшен плащ необычной расцветки, чем-то напоминающей пятнистую шкуру леопарда., На бедре у мужчины висел меч – зазубренный, словно зигзаг молнии.

– Мы как раз вовремя, – заключил Эгис и торопливо помог Саре и Лизбет выйти из кареты. – Сара, не забывай о правилах вежливости. Дерзость была тебе к лицу только в семилетнем возрасте.

– Я буду паинькой, папа, покуда он будет хорошо с тобой обращаться.

Они без труда приблизились к платформе, поскольку толпа горожан благоговейно расступилась.

Граф подошел к прибывшему и поклонился в пояс.