— Спрячьте от нее спички! — посоветовал лысый с унылой физиономией. — Это у нее пиромания.

— Охо-хо, — вздохнула снежная баба, — а у меня тогда пирогомания. — Слово «пирогомания» она произнесла по-русски, посмотрела в мое стойло и спросила, — ты с чем пироги любишь, сынок?

— Фира, — вздохнул Наум и тоже посмотрел в мой угол, — он не может тебе ответить. У него рот заклеен.

— И давно?

— Что — давно? — не понял генерал.

— Рот заклеен.

— С полудня. А что?

Фира всплеснула руками и возмущенно заколыхалась:

— Он что, с полудня ничего не ел? Чем ты его обычно кормишь, Наум?

Мы с Наумом обменялись одинаковыми взглядами.

— Обычно он сам ест. Уже лет сорок.

Фира, поохивая, с трудом приподнялась, одновременно сдирая с бедер плетеное кресло. Она взяла тарелку и стала наполнять ее снедью из своей кошелки.

Лысый вдруг нахмурился еще больше и неодобрительно уставился на Наума:

— Это неполезно.

— Что? — опешил Наум.

— Рот заклеивать. Если у человека насморк, можно задохнуться.

Наум побагровел:

— Да какая, черт побери, разница!

— Большая, Наум, большая. Что мы должны, по-твоему, делать с трупом? Если он задохнется?

— А что ты собираешься делать с трупом, если он не задохнется, Шай? — хохотнула Ривка и подмигнула Науму.

Шай повернулся к Ривке и вдумчиво сказал:

— Посмотри, какой он жлоб. Кто из нас сможет его тащить? В нашем возрасте переносить такие тяжести вредно. Или ты будешь вызывать грузчиков?

— Позову кого-нибудь из твоих сыновей, — зло отрезала Ривка.

Все укоризненно на нее посмотрели.

Я был так голоден, что увлеченно следил за медлительной Фирой и как-то внутренне не принимал эти «трупные» разговоры на свой счет. А пока она ползла с полной тарелкой в мой угол, думал почему-то о том, что «жлоб» на иврите — это просто здоровый мужик, и это все-таки очень странно. Тут, словно заводная игрушка, ожил Хаим: