Вот только... это была бесполезная вещь. Не необходимая. Нерациональная. Не вписывающаяся в его мир строгих линий, строгого учета расходов, твердых планов и функциональных предметов.

Серый мир.

Монохромный.

Нет!

Он захрипел, страшно перекосился лицом, удерживая - на самой грани воспоминаний, на краю мысли - синий, невыносимо яркий колокольчик, солнечные брызги в глубине стекла. Он не слышал, как зло и бессильно ругается гнилозубый в черной шляпе, как бармен колотит единственным кулаком по липкой стойке, и как сам по себе мечется по зеленому оргалиту стола теннисный шарик.

Он не видел, как мгновенным отблеском торжества сверкнули глаза девчонки в рваном чулке.

Он уже ничего не видел, кроме золотых капель в глубине синего стекла.

– Мужчина! Да лежите же вы!

Андрей захлопал сразу глазами и ртом, словно вынырнув из проруби в последнем невозможном усилии. Задохнулся от боли, пронизавшей, казалось, всю левую половину тела, закашлялся, замычал - все сразу. Снова поплыл было в невесомую серь и испуганно задергался, поймал мутным взглядом немолодое, помятое женское лицо.

– Лежи, кому говорю!

Блеклые волосы, бледное, одутловатое лицо, какая-то белая тряпка - воротник?.. серое, мутное болтается вокруг... он застонал, хватаясь пальцами за неясные холодные трубки; и тут в глаза прыгнул ярко-синий круг, сверкнули желтые искры. Такие яркие, цветные, такие... теплые...

И вцепившись взглядом в синий огонек, он враз успокоился, шумно задышал холодным сухим воздухом, пережидая острую, как цвет, боль.

Качались серые тени, медленно уползал холод, хлопали какие-то двери, мир рывками качался, окутанный болезненной дремотой.

– Что, Марь Федоровна, опять по улицам потенциальных больных подбираем? - ерническим тенорком спросила темнота. - Тех, что на своих ногах приходят, мало нам?