Жизнь Гхавы представлялась ей самой чем-то подобным полету демона над вокзалом: плавное, легкое скольжение где-то в вышине над суетящимся миром, приятное и в общем-то бесцельное.

Май первого года ее жизни был похож на июль. Все жарче становились дни, а ночи потихоньку уползали на юг. Первая желтая неприятность, не задушенная демоном осенью, проснулась, погрызла асфальта и ушла гулять по депо. У Гхавы за день до этого как раз открылись глаза, и она видела из-под платформы, как неприятность бродит в одиночестве, аккуратно переступая через красноватые рельсы. Она была острая и костлявая, с разновеликими ногами и выдающимся над макушкой горбом, но удивительно красивая с лица. Дурная по малолетству Гхава выползла из своей щели, разглядывая странную тварь, и та увидела ее.

Неприятность подходила долго, неторопливо: скрыться от нее все равно не удавалось, она жила вне расстояний и затем ходила медленно, наслаждаясь страхом, который выказывала ее пища.

Но глупая Гхава не знала страха. Вместо того, чтобы бежать или забиться подальше в логово, она уставилась во тьму огромных глаз неприятности, всем видом выражая симпатию.

Янтарная кожа хищницы засверкала солнечным золотом, длинные, с восемью фалангами, пальцы зашевелились, рты присосок, отросших вместо ногтей, захлопали. То ли прошлогодняя неприятность стала от старости помягче, то ли еще не совсем очнулась от спячки, но Гхаву она не тронула. Взмахнула сиреневыми с зеленоватым отливом ресницами и самой кромочкой показала маленькие жемчужные клыки. И ушла.

Неприятности не улыбаются. “Поостерегись”, - вот что значило это, и Гхава решила стеречься.

Случай этот был первым, отпечатавшимся в ее памяти затем, чтоб всплывать потом в долгие часы дремотных полураздумий. Лишь изредка что-то привлекало ее взгляд, прораставший тридцатью семью лучами зримых путей. Неприятности были неотъемлемой частью мира, в котором она жила; для того и существовала древняя сила ррау, чтобы отрекаться от них.