Поезд уходил в Пекин. Демон, скрестив ноги, сидел на его раскаленной крыше, пока состав не набрал ход, а потом расправил крылья и полетел обратно к вокзалу.

Какая-то синяя неприятность, квелая от жары, спала на лотке с мороженым прямо под носом у лотошницы. Гхава лежала напротив в подворотне и смотрела. Ей было смешно, потому что демонесса и тетка-продавщица не видели друг друга, а Гхава видела их обоих.

Синие неприятности выглядели порядком гаже желтых. Их тонкие конечности легко ломались и так же легко срастались, крупнопористая кожа обвисала, как веки алкоголика. Та, что, нервно всхрапывая, дрыхла на ящике, напоминала помойную муху.

К лотошнице подошла девчонка лет двенадцати в запачканных джинсах. Тетка, не спросив платы, дала ей дешевый рожок, вынув его прямо из-под грязного тела неприятности.

- Тетьлен, - сказала девчонка, - вы тут Пашука не видали?

- Был, - отвечала Тетьлен. – В Москву Третью уехал.

- Как это?

- Зайцем, поди. Ну не знаю. Собирался. А твоя мать-то как?

- Пьет, - девчонка пожала плечами. – Третий день.

- А, - сказала Тетьлен.

Гхава, неожиданно для самой себя, прислушалась к разговору. Что-то в девчонке было ей нужно. Может, не нужно, а просто близко. Тридцать семь путей ее зрения, как один, сошлись на невызревшем побеге народа людей.

“Тхайув”, - вдруг подумала Гхава. К чему и зачем появился вдруг этот “тхайув”, она не знала.

- Ну ладно, - тем временем говорила Тетьлен. – На вот полтинник. А то приходи вечером, поужинай.

- Спасибо, - ответила девчонка. – Я если Пашука не найду.

- Ну пока, Тань.

Вот как. Не Тхайув, а Тань. Впрочем, еще вполне может быть, что и Тхайув.