Доев, и, по обыкновению, облизав руки, неприятность огляделась. Чем больше она ела, тем быстрее рос ее аппетит: чуть раньше две-три суматошки повергли бы ее на месяц в сонную сытость, сейчас она даже не почувствовала их… Голод неприятностей, сладкий зуд, более похожий на похоть, снедал ее: ядовито-сиреневые ресницы трепетали, меж них проскальзывали электрические искры, присоски на пальцах безостановочно чмокали. Гхава, завороженная ее омерзительным видом, стояла, оцепенев.

Взгляд демонессы пал на спящего с водки бомжа.

Гхава, учуяв ее желания, задрожала, разрываясь между ужасом и сосущим любопытством. Никогда неприятности не ели людей – их просто убивали до того, как они становились на это способны. По-хорошему твари полагалось быть падальщицей: наслаждаться лишь уже начавшейся болезнью, уже тлеющей ссорой, уже неотвратимой смертью… Но эта вошла в силу, и не было никого рядом, только ррау Гхава, могущая лишь отречься сама.

Неприятность сладострастно потекла к жертве и прильнула.

Пища эта была грубой, но сытной, тяжелой для нее, но необоримо влекущей. Демонесса вползла внутрь человека, устроилась там и стала понемногу пить; пару раз она срыгивала, но упорно продолжала трапезу. Добившись инсульта, она поглотила без остатка суть принадлежавшего ей и довела свое дело до конца.

Оставив труп, она некоторое время стояла с затуманенным взором. Тело ее, теперь идеально прекрасное, и мрачно-влекущее лицо чуть светились светом гнилья. Гхава невольно оскалилась, нарушая обычай нейтралитета, но хищница все равно не заметила.

Пошатываясь, неприятность направилась к поездам. Отыскав старый купейный вагон, в котором не открывалось ни одно окно и царила смертельная духота, она забралась в него и исчезла с глаз. Дальнейшая ее судьба была никому неизвестна и, собственно, неинтересна. Но на Ярославский тварь не вернулась.