...Мои глаза еще подернуты туманом, но я с ужасом слышу слова, узнаю свой голос:

- Извините, Иван Спиридонович, но я не с пустыми руками. Есть кое-какие выкладки. Посмотрите.

Он придвигает к себе мои листы и взгромождает очки на свой расплюснутый простецкий нос. А маленькие глазки, что скрылись за стеклами, вовсе не простецкие. Они стреляющие и подмигивающие - эти глазки. Ласково улыбающиеся, когда нужно, и мгновенно твердеющие - до состояния железных шариков, не пропускающих свет.

Проходит минута, другая. Стучат часы на столе. Птицы плавают в небе под облаками - завидно, вольно так плавают, им хорошо - птицам.

Проходит полчаса. Время от времени профессор поглядывает то на меня, то в листы, затем - только в листы; забывает обо мне, хватает листок и что-то быстро пишет - проверяет мои расчеты, твердые румяные щеки становятся еще румяней. Наконец снова вспоминает обо мне, смотрит поверх очков с некоторым удивлением, оно сменяется раздумьем - он что-то подсчитывает в уме, выражение лица уже покровительственно-строгое, он медленно роняет:

- Поработали вы действительно немало. Как успели за короткое время? Видимо, охота пуще неволи. Некоторые расчеты впечатляют. Но формулировки... Формулировочки... Будто из "Книги чудес"... - Толстый ноготь подчеркивает строчку.

- Что же тут "чудесного", Иван Спиридоныч? К примеру, следователь собирает пепел, кусочки обгоревшей бумаги, восстанавливает сожженный документ и прочитывает текст. Общеизвестно, в газетах об этом пишут. Люди уже давно пользуются обратимостью, существующей в природе...

- Но вы же, Сергей Евгеньевич, хотите вывести закон... Закон! Формулируете положения о пересекающихся временных потоках...

Впервые он назвал меня не юным другом, не по фамилии, а по имени-отчеству. Значит ли это, что он возвел меня в ранг "тех, с кем следует считаться", или просто определил в число своих противников? Быть его противником опасно, особенно если вспомнить рассказы о нем тишайшего старейшего нашего лаборанта, однажды побывавшего в его "львиных когтях".