С гребня Музкольского хребта, где мы проработали все лето, мы спускались в долину в замечательном настроении. Ведь задание выполнено именно тогда, когда там, у самых ледников, наступили жестокие холода.

Дима то свистел, то врал, размахивая руками, а я слушал это вранье и снисходительно улыбался. Я был настолько хорошо настроен, что даже не показывал ему согнутый палец, что означало "врешь".

Светило яркое высокогорное солнце, ветра не было и поэтому, несмотря на сентябрь, здесь в памирских долинах днем было еще тепло.

В базовом лагере нашей экспедиции, куда мы прибыли к вечеру, царил покой. Только у повара дымился костер да в стороне от палаток на разостланной кошме лежало начальство и пило чай.

Мы подъехали: привязали лошадей и подошли к начальству. Начальство встало с кошмы и попробовало сломать каждому из нас руку своей ужасной клешней. Когда это ему не удалось, то, помолчав, оно вопросило:

- Как?

- Порядок, - также не торопясь, отвечали мы.

- Все сделали?

- Все.

- Гут! - сказало начальство и, повернувшись к повару, крикнуло:

- Вася! Кружки! Банку шпрот! Луку! Бидончик!

И через минуту перед нами уже стояла открытая банка шпрот, лук и хлеб, накромсанный такими немыслимыми кусками, какими его умеют кромсать только сверхленивые повара в экспедициях. Но это было неважно. Главное - это то, что уже из бидончика в кружки с веселым бульканьем струился спирт.

Начальство на этот раз не скупилось и оставило в кружках для доливания водой не более чем четверть.

Мы долили, посмотрели друг на друга, потом на небо.

- Ну, со свиданьицем, - сказал Дима.

- Нет, с победой! - возразило начальство.

Мы подняли кружки, сдвинули их и вылили в себя. Горячая струя пошла у меня по пищеводу, захватило дух. Я поспешно выдохнул предусмотрительно запасенный в легких воздух и сунул в рот полную ложку шпрот.