Иногда от этих мыслей, да и от одиночества становилось так тошно, что Эван думал наложить на себя руки. Но всякий раз, в самые мрачные мгновенья, приходилось видение того далёкого мира, с дивной драгоценностью, которая сияла и переливалась необычайными цветами на границе тьмы и света.

Узнать бы, что она такое, и, быть может — она живая; может, с ней удастся поговорить? И был один путь к тем далёким, висящим в небе мирам. Надо было найти летающий предмет, который отскочил тогда на скалы, разобраться с его управлением, и…

Но каждый раз, доходя в мыслях до этого момента, Эван обхватывал руками голову, или сжимал кулаки. Вновь кошмаром являлся погибший друг Стефан, и терзала мысль, что этот предмет, погубивший Стефана, может погубить и его, Эвана…

Так, терзаемый противоречиями, воспоминаниями и неисполненными желаниями, Эван дожил до двадцати трёх лет. Теперь он был высоким, статным юношей с загорелой кожей, и с большими тёмными глазами. Отрастил он небольшую бородку и усы. Ходил чаще всего в тёмной одежде, без каких-либо украшений. Он отселился от родителей, да и от всего своего племени и жил теперь возле Окраинного поля.

За прошедшие годы люди убедились, что Эван безобиден, но его всё равно считали чудаком и сторонились его. Бывало так, что он целыми неделями ни с кем не разговаривал. Просто сидел и смотрел задумчивым, измученным взглядом на ограду, которая тянулась по границе окраинного поля. Часто он порывался уйти туда, но всё никак не решался. И не известно, сколько бы это ещё продолжалось, если бы ни один тяжёлый и даже трагический случай.

Пришло время сна, и Эван расположился на земле, под навесом, который он поставил прямо посреди небольшого и не очень аккуратного огорода. Юноша лежал с закрытыми глазами, в полудрёме, и всё никак не мог заснуть по настоящему…