Напоминание о призраках сорвало улыбку Стефана. Но он уже сам хотел показать себя решительным, смелым, поэтому сжал кулаки и сказал:

— Ладно — дойдём до этих холмов. Заглянем, что там дальше, а потом сразу — домой.

Эван согласился со своим другом.

Наконец, они достигли и тех тёмных, похожих на зубы великана, холмов. И, когда поднялись на один из этих холмов, то поняли, что не повернут домой, а пойдут дальше…

Над их головами прежней ясной, ровной лазурью сияло небо. Там висело ещё несколько, никогда прежне невиданных шаров. На некоторых из них тоже видны были крошечные леса, реки, озёра, холмы, и, вроде бы, даже поселения; иные же шары висели на значительном расстоянии, и там уже не было видно ни лесов, ни озёр, ни холмов. Самые же отдалённые шары только угадывались — маленькими, синеватыми призраками выступали из неба…

Но больше всего и Эвана и Стефана поразил один, судя по размытости, очень отдалённый шар.

Шар был разделён на две половины — на светлую, и на тёмную, а на границе меж светом и тьмой словно бы драгоценный камень сиял…

Эван сказал то, что чувствовал и Стефан:

— Вот бы оказаться там. Увидеть своими глазами, вблизи. Понять, что это такое.

А Стефан произнёс:

— Ведь мы и стоим на таком же разделённом тенью шаре. И сейчас, как раз, находимся на границе света и тьмы…

Такое заключение могло показаться очень простым и очевидным, но все же оно было гениальным — ведь никто из окружения Эвана и Стефана таких мыслей не высказывал. Полагалось, что их мир плоский, как блин, и всё — дальше космогоническая теория не развивалась.

Да — ярко сияло небо, манили те живые шары, а особенно — драгоценный камень, на том далёком шаре. А между лазурным небом и тёмной частью их мира, пролегала серая, постепенно рассеивающаяся тень, которая наибольшей плотности достигала именно в долине, в которую им предстояло спуститься.