Американская чета пригласила Ингхэма сыграть с ними в бридж, но он отказался, сославшись на неумение, что было недалеко от правды. Был там еще один американец, по имени Ричард Мессерман, рыскавший в поисках приключений холостяк, которому, по его словам, «счастье улыбалось» лишь в отеле «Фурати», в миле отсюда, где он частенько оставался на ночь. Ингхэм отклонил его приглашение совершить экскурсию в «Фурати». Другим его знакомым оказался немец-гомосексуалист из Гамбурга, которому «счастье улыбалось» только в Хаммамете с арабскими мальчиками, хотя и в большом количестве, признался он Ингхэму. Звали его Ганц или что-то в этом роде, ходил он в неизменных белых брюках в обтяжку с ярким ремнем и прекрасно говорил по-французски и по-английски.

Неожиданно для себя Ингхэм пришел к выводу, что Адамс стал для него самой лучшей компанией — возможно, по той причине, что Адамс ничего от него не требовал. Он обращался одинаково дружелюбно со всеми — с Меликом, фармацевтом, с почтовым клерком, со слугами-арабами в отеле и выглядел всегда и всем довольным. Поначалу Ингхэм опасался, как бы он не набросился на него с чем-то вроде христианской науки или розенкрейцерства

С каждым днем становилось все жарче. Ингхэм обнаружил, что ест все меньше и меньше и немного похудел.

Он послал Ине вторую телеграмму, на этот раз на ее домашний адрес в Бруклин-Хиллз, но ответа по-прежнему не было. Три дня спустя Ингхэм попытался дозвониться до нее после обеда, когда в Нью-Йорке было утро и ей полагалось находиться у себя в офисе. Из-за этой попытки ему пришлось проторчать более двух часов в прохладном от кондиционера вестибюле отеля, но оттуда не могли связаться даже с Тунисом. Линия на Тунис была перегруженной. Ингхэм в глубине души понимал, что это бесполезная трата времени, если только не поехать в Тунис и не позвонить оттуда, что было вполне осуществимо: столица находилась в шестидесяти километрах от Хаммамета. Но он никуда не поехал и не пытался больше звонить Ине. Вместо этого он отправил ей длинное письмо, в котором писал: