– В Купалу принесем обильные жертвы! – говорила тем временем Елова. – Берестеню передайте – мы Брезя у Воды и Леса откупим. Готовьте дары берегиням. Они ничего даром не дают!

За время дороги, вдохнув березового ветра, Брезь ослабел еще больше, и от волокуши до избушки его пришлось нести на руках. Уложив его на лавке, достававшей от одной стены до другой, мужики поклонились ведунье и поспешно пошли восвояси.

Осталась одна Спорина. Теребя конец пояска, она переминалась с ноги на ногу, не решаясь начать разговор, пока сама Елова не глянула на неее с досадой – что, дескать, привязалась? – и тогда Спорина решилась.

– Что же теперь с ним будет? – в волнении спросила она. – Он опомнится когда-нибудь? Или это насовсем?

– Разум его теперь не здесь, – ответила Елова. – Дух и разум его теперь с берегиней – как она сюда, к нему, войдет, так и он в себя войдет. Да только я ее не пущу, потому как она его опять плясать потянет и запляшет до смерти.

– Стало быть, он каженником останется?

– Всякому своя судьба. Вы за него его судьбу решили, повернули, а удержать – не удержали. Вот ею и завладели те, что посильнее вас. Лес ныне голоден, потому и шлет на нас беду за бедой. Ему нужна жертва, и он свое возьмет. Или Брезя… – Ведунья прищурилась, глянула в лицо Спорине, и в темных глазах ее блеснуло вдруг что-то такое страшное, что девушка отшатнулась. – Или тебя…

Схватившись за оберег на груди, Спорина кинулась вон из избушки, даже не глянув в последний раз на брата.

– Или меня… – почти беззвучно прошептала ведунья ей вслед.

Но Спорина уже не слышала. Держась за оберег, она бежала по едва заметной тропке назад, к займищу. Слова Еловы о жертве напугали ее, но и прояснили все происходящее. Она не замечала ни прохладной сырости близкого болота, ни колючих еловых лап, преграждающих ей дорогу, не смотрела даже под ноги и чуть не наступила на хвост коричневой гадюке с черным зигзагом на спине, но ничего не заметила. Все ее мысли и чувства были сосредоточены на одном – на ее собственной судьбе.