Он улыбнулся и опять покачал головой, все же задетый ее тоном. Она не любила, когда о ней слишком пеклись, и потому очень часто заставляла себя ехать, когда больше всего ей хотелось остановиться и отдохнуть. Это было непременной частью отношений межу ними, между илином и лио, слугой и госпожой. И она никак не могла научиться полагаться на кого-то и хоть кому-то доверять.

"Предполагается, что я умру, - подумал он и почувствовал боль в душе. - - Как и все, кто служил ей раньше".

- Седлать ли мне лошадей, лио?

Она встала, окутав плечи одеялом - утро стояло прохладное - и, уставившись в землю, прижала ладони к вискам.

- Мне надо подумать. Получается так, что нам надо бы возвращаться. Мне надо подумать.

- Думать лучше на свежую голову.

Глаза ее сверкнули, и он тут же пожалел о своих словах - для него, прекрасно знающего все ее привычки, было недопустимо говорить так. Он знал, что сейчас она вспылит, поставит его на место, приготовился снести это, как случалось уже сотни раз, случайно или не случайно, и просто стал ждать, когда это пройдет.

- Пожалуй, так, - сказала она, и он был удивлен. - Что ж, седлай лошадей.

Он поднялся и оседлал лошадей, чувствуя в сердце тревогу. Движения давались ему с болью, он прихрамывал, что-то покалывало в боку. "Сломанное ребро, наверное, - подумал он. - Несомненно, ей тоже тяжко, хотя сон восстанавливает силы..." Но более всего его тревожила ее внезапная уравновешенность: за его выходкой последовала ее уступка. Они слишком долго путешествовали вместе и путь утомил их до крайности. Никакого отдыха, никогда не отдыхая, из одного мира в другой, затем в следующий, и снова в другой мир. Они умели терпеть боль, но ведь помимо тела у человека есть еще и душа, смертельно уставшая от смертей, и войн, и ужаса, который не покидал их, гнался за ними и которому им теперь предстояло идти навстречу. Если бы она ответила ему гневной отповедью, он бы вполне это понял.