– К тебе, к тебе.

– Ну. Подковы-то по камням растеряет… – Виль тяжело замотал головой. – Железо да копыта. Больше ничего теперь не вижу… Помнишь, как раньше?

Пала промолчал. Раньше – неделями прорубались по заросшим тропам. Спускались в зеленый сумрак лощин и читали следы, спрятанные в пестрой тени. Поднимались к границе леса, подставляли лица под взгляд Солнечной. На краях папоротниковых пустошей примечали развороченную землю, обкусанные сладкие корни. Нюхали влажный воздух, слушали болтливых птиц в далеких кронах. Прятались, когда огненные мотыльки начинали чертить странные знаки на шкуре ночи. В поту от прелого земляного тепла, в ознобе от азарта и ползущего с гор холода ждали, когда придет прикормленный солью зверь. Грузили заводных коней теплым мясом, хлопали по мокрым шеям, вели вниз.

– Раньше… – снова вздохнул Виль и, сморщившись, схватился за щеку. – Только ведь зверя в горах почти не стало, а жить на что-то надо.

Пала кивнул.

Они редко спускались в город – только чтобы сбыть мясо да отдать шкуры скорняку. Покончив с делами, шли в «Серединку». Виль, напившись пива, затихал, блаженно улыбался и все пытался схватить Чику за руку. И только когда кто-нибудь, размахивая бумагой, зазывал Палу за свободный столик, Виль делался шумным. «Что тебе эти гроши? – гремел он на весь трактир. – Отстаньте от него, мы отдыхаем!» Пала урезонивал приятеля: не в монетах дело – помочь нужно. Но Виля уговоры не пронимали. Виль был уверен, что письма – никому не нужные финтифлюшки, вроде бисерных ожерелий на шеях городских красавиц. Кто же знал, что когда-нибудь эти глупые буквы станут для Палы основным заработком, точно так же как для Виля – умение ловко ковать коней. Кто знал, что когда-нибудь охотника Палу будут называть Пала-писарь…

И в тот день… Пала привычно отставил кружку с пивом, поднялся, кивнув испуганной криками Виля женщине, получившей письмо из северных степей.