Она не может говорить. Она мертва. - Они говорят, что нашли способ, - упрямо повторил Жюс. - Продолжай. Жюс вдруг выпрямился, расправил плечи и бросил отчаянно дерзский взгляд на председателя. - Я сам видел, вернее, слушал такие разговоры не раз. Они очень часто показывали мне, как это делается. Странным образом затягивая гласные звуки в словах, они говорят с природой, постукивая при этом деревянными палочками о очищенный ствол тополя и извлекая из непонятных мне предметов всевозможные звуки. О нет, это невозможно описать. Жюс умолк. Он словно бы погрузился в воспоминания, и его глаза стали отрешенными. - Ересь глубоки въелась в тебя, - задумчиво проговорил председатель, вглядываясь в лицо Жюса и пытаясь разгадать его сокровенные мысли. - Иди и жди решения старейшин, раб. Увести свидетеля. Снова отчаянно заскрипели створки дверей. Когда они закрылись за сенариями и траппером, председатель, чеканя каждое слово, медленно произнес: - Храм в Сиа-Шене должен умереть.

* * *

"..Я трудно выхожу. Я всегда трудно выхожу. Смена системы координат насильственная ли, спонтанная ли, неважно, - вызывает во мне боль во много раз более мучительную, чем физическое воздействие. В такие минуты я ненавижу весь мир и себя в том числе; мне хочется кричать и плакать, говорить какие-то слова, пусть бессмысленные, не имеющие ни малейшего значения, ведь это всего лишь инстинктивное стремление к разрядке загнавшего себя в тупик кусочка аморфного вещеста, каковым я являюсь, но о, Боже! - язык и горло мои немеют, разбухают, наливаются свинцовой тяжестью, глаза остаются сухими, и несмотря на все старания, я не могу выдавить из себя даже самой маленькой слезинки. Возможно, причина этих страданий - скрытое внутри меня и непонятное мне самому необходимое условие или, как будет угодно, неотъемлемая черта моего существования, личности, такая, как, скажем, цвет глаз или тембр голоса, данные от рождения. Мне страшно, но я готов в это поверить. А что мне еще остается делать? Сколько я себя помню, всегда были и слезы, и мольбы.