Правда, не было бессилия, тупого, пожирающего остатки сил бессилия, оно пришло гораздо позже, в зрелые годы, когда исчезла надежда изменить сложившееся силою рока положение вещей, но тревогу, неясное беспокойство, название которому клеймо прокаженного, я ощущал постоянно, как дамоклов меч, что, самое страшное, даже не висящий надо мной, а медленно, очень медленно вонзающийся в живую плоть. О, Боже! За что такие муки? В чем моя вина? Почему я не могу как все люди сохранять стабильно равновесное существование? Откуда берутся эти силы, толкающие меня в пропасть, во мрак, в пустоту? Я не хочу..." Вадим неподвижно лежал на диване и, редко мигая, смотрел в потолок. В его руке слабо тлела забытая сигарета. Тоненькая струйка дыма, исходившая от нее, смешивалась с жарким и душным воздухом комнаты, питая слоистое сизое облако, висевшее над старым потертым ковром на полу, над перевернутой пепельницей и разбросанным по этому ковру окурками, над массивным письменным столом, на котором в беспорядке лежали листы незаконченной рукописи, над одиноким стулом, стоявшим у стола, над горой сваленной в углу грязной посуды. "...Ни одного слова оправдания. Ты, жалкий человечек, не достоин этого. На что ты потратил свою жизнь? На стоны и слезы? На бесплодную и бессмысленную борьбу с фантомами собственного изобретения? Этими бестелесными созданиями, рождающимися от трения внутреннего и внешнего миров. И чего же ты в итоге достиг? Если не считать невроза, тахикардии и неприятной записи в больничном листе, ничего. Понимаешь ли ты это? Понимаешь ли ты, что такое "ни-че-го"?... Ты все успокаивал себя, ты все говорил, к чему торопиться, у меня еще уйма времени, успею. И вот тебе уже сорок, здоровье ни к черту, от тебя, устал от бесконечного нытья, ушла жена, ушла к другому, к тoму, кого ты презирал больше всех. А ведь ты всегда любил повторять, что надо работать, работать и работать. Ты упивался этими словами, как наркотиком, ты открывал ими шлюзы перед длинными монологами, которые так и оставались монологами.