Еще на тысячу километров восточнее сухонькая старушка сидит на лавочке подле зарослей малинника на обширном - теперь таких не дают - участке подмосковной дачи, недалеко от домика, которому лет пятьдесят, и по сравнению с нынешними виллами он выглядит бедно. Старая женщина пишет, пристроив большой блокнот на коленях. Несколько книг по истории на русском, немецком, английском, топорщась закладками, лежат на скамейке рядом ...

А тысячи на две километров западнее этой дачи, по аккуратной, чистой улице большого города едет человек в не новом, но ухоженном "трабанте". Он едет внимательно и дисциплинированно, как, впрочем, и остальные водители вокруг; на лице - спокойствие и удовлетворение жизнью, он бессознательно мурлычет под нос, автоматически переключая скорости: "Майн шатц, майн шатц матроз-ин-зее ..." Мало кто теперь помнит эту песенку, когда-то служившую гимном эскадры тральщиков на Остзее - до самого мая сорок пятого года; да и сам ездок вряд ли вспомнит ее по заказу, а тут вот она как-то вынырнула на короткое время из памяти, и он напевает ...

А в городе, в котором происходит пока действие, в двухместном номере гостиницы человек с трубкой в зубах порывисто встает со стула, на котором сидел перед пишущей машинкой, и делает несколько шагов по комнате.

- Мало, - говорит он. - Все не то. - Трубка во рту почти не мешает ему говорить: привычка... - Мне надо отыскать хотя бы одного живого человека... Только убей, не знаю как.

Молодая женщина, завершающая перед зеркалом сложную подготовку к выходу на люди (любой живописец пришел бы в отчаяние, если бы ему каждый день приходилось начинать и завершать одну и ту же картину, пусть - шедевр, он не выдержал бы, а вот женщины как-то мирятся), успокаивающе говорит:

- Найдем. Если не ты, то я.

- Н-да? Каким же это образом?