— А сколько лет тебе, Ганс?

— Что? — переспросил он, чтобы выгадать немного времени. Он не любил отвечать на этот вопрос, потому что ответ слишком многое мог поведать о нем.

— Сколько тебе лет? — повторила Мигнариал. Она по-прежнему не оборачивалась, хотя и ни на что особо не смотрела — ну на что там было смотреть? Плотно зажмурившись, девушка постаралась поскорее выжать из глаз последние слезы. По крайней мере, она считала, что эти слезы последние.

— Я не знаю.

— Ох, Ганс, — вздохнула Мигнариал. Ей было известно, что Ганс происходит из Низовья, самой отвратительной части города, и что он почти не знал своей матери, которая, очевидно, когда-то мимолетно сошлась с его отцом. — Но ты должен хотя бы догадываться. Тебе больше двадцати лет?

— Приблизительно, — отозвался он, беспокойно ерзая в седле. — Может быть, немногим больше. Проклятье! Терпеть не могу ездить верхом! Хотя тащиться пешком было бы еще хуже.

Возраст Ганса был темой, которой Мигнариал никогда прежде не касалась в разговоре, хотя ей давно уже хотелось спросить об этом. Но теперь она по какой-то причине хотела непременно выяснить этот вопрос. В конце концов их соединила сама судьба. Они были наедине, они ехали на север вдвоем, и никого, кроме них, здесь не было. Только она и ее мужчина. Она хотела знать о нем все. Разве это не правильно? Разве все не должно быть именно так?

— А может быть, тебе все-таки меньше двадцати лет? — продолжала расспрашивать Мигнариал.

— Может быть, чуть-чуть меньше. Понимаешь, я помню семнадцать лет моей жизни. Я знаю, с чего начал этот отсчет, но я не знаю, сколько лет мне было, когда я украл смокву, Он резко повернулся в седле. Седло было сделано из дерева и обито кожей, спереди и сзади его края были загнуты высоко вверх — Мигнариал вспомнила, что эти выступы называются передней и задней луками.