— Да-да, — поддержал его женский голосочек, — эти гонки пора запретить!

— Обычаи надо уважать, — возразил кто-то.

— Какие же это обычаи, если людей давят? — взвизгнула старушка.

Больше граф Томо ничего не слышал. Его кто-то обнял. Сквозь пульсирующие вспышки и золотистый орнамент бреда Томо успел сообразить, что его подняли и несут.

— Спасибо, спасибо… — пытался он пробормотать, не разрешая себе окончательно потерять сознание и хватаясь за просыпающуюся боль как за ветки, протянутые утопающему в болоте. — Спасибо вам, — говорил он. — Где рюкзак? Спасибо, спасибо, спасибо… Лупа…

Потом он открыл глаза и увидел над собой острый подбородок несущего его человека — на фоне мерцающего неба и пляшущих стен с окнами. Человек держал Томо на руках и подбрасывал его, так что граф весь трясся.

— Больно же! — возмутился Томо, но потом закрыл глаза, потому что устал.

— р а з в и л к а: з м е я к у с а е т с в о й х в о с т — р а з в и л к а: з м е я к у

Вспоминая этот далекий день, граф Томо и дон Салевол от души смеялись: Салевол раскачивался на стуле взад и вперед, ударяя себя по коленям и мотая головой, а граф Томо стеснялся, краснел и начинал поглаживать пальцами шрам под подбородком.

Через полгода они вообще перестали вспоминать, как дон Салевол бежал по улицам Тахраба со стонущим Томо на руках, как искал в Общественной Тахрабской Поликлинике свободную кабинку с врачом, как три недели выхаживал графа, получившего от столкновения с похоронной процессией сотрясение всего своего мозга.

Как впоследствии убедился граф Томо, до ужаса благодарный дону Салеволу, мозг его сотрясался не зря.

— Иначе бы мы не встретились, — говорил он другу, и тот соглашался.

…Оправившись от сотрясения, граф Томо поступил в высшее учебное заведение города — Тахрабский Институт Благородных Отпрыской (ТИБО). Здесь должны были обучить его графскому ремеслу и выжечь умелой рукой всю провинциалистость, взращенную за детские годы замковыми воспитателями.