Он взял в руки полотенце, собираясь перетирать тарелки, но не мог никак из-за теснящих друг друга мыслей сдвинуться с места. Тихо-тихо вдруг стало; ничьих шагов не слышно было с лестничной площадки, и с улицы не доносилось ни звука. Он видел в окне серовато-белое, зимнее, ватное небо и вдруг на фоне этом угадал какое-то неясное движение. Что-то перемещалось по воздуху от одной стены к другой. Виталий Евгеньевич положил на стол полотенце и пошел вдоль стены, ища то место, где должно было быть начало этой чуть видимой колеблющейся струйки. Стена была пуста, только фотография висела. Снимок был сделан всего три дня назад и уже проявлен и отпечатан. На фотографии изображался он сам в первые моменты после защиты - с несколько туповатым, деревянным лицом, с него не сошло еще выражение официальности, деланного спокойствия, готовности подчиниться воле более умных. Профессор Самсонов пожимал ему руку. Оба они вышли во весь рост - фотограф снимал издалека, а друзья с лицами куда более веселыми - видно было даже, как у некоторых озорно блестели глаза, - стояли вокруг. Виталий Евгеньевич прошел один раз мимо этой фотографии; заметил какую-то странность в ней, но до сознания она не дошла; второй, третий. И вдруг увидал. Его изображения на фотографии не было. Был профессор Самсонов, но он протягивал руку белому пятну, были друзья, но все они стояли вокруг белого пятна. Он повернулся и взглянул на крышку шкафа. Его собственное изображение, покинувшее фотографию и пересекшее комнату, было там. Оно стало объемным, и фигурка эта, вынутая из окружения, где все было в таком же масштабе, оказалась вдруг ужасно маленькой - не больше оловянного солдатика. С неменяющимся, неподвижным лицом она двигалась по крышке шкафа к метеориту. Виталий Евгеньевич узнавал себя, каким был три дня назад, свой единственный черный костюм, подарок жены плетеный галстук, черные, специально купленные ботинки. Только походка его была не тогдашняя, проворная, даже слегка поспешная, а сегодняшняя - солидная, спокойная, раздумчивая.