Одюбон считал, что задает риторический вопрос, но Гаррис поинтересовался в ответ:

— Разве похожие не водятся в Новой Зеландии?

— Правда? — удивился Одюбон. Гаррис кивнул. Художник поскреб бакенбарды. — Так-так… Оба острова расположены далеко от материков, посреди океана…

— В Новой Зеландии тоже были свои крякуны, или нечто подобное. Как же, черт побери, они назывались?..

— Моа. Это я помню. Я тебе показывал восхитительные рисунки их останков, сделанные недавно профессором Оуэном? Линии просто поразительные. Поразительные! — То, как Одюбон поцеловал кончики пальцев, доказывало, что в душе он остался французом.

Гаррис взглянул на него с лукавой улыбкой:

— Но ты, конечно, смог бы нарисовать лучше?

— Сомневаюсь. Каждому свое. Нарисовать мертвый образец так, чтобы на полотне он смотрелся как живой, — я могу. Мой талант именно в этом, и я потратил теперь уже почти сорок лет, чтобы научиться всем необходимым приемам и хитростям. А вот изобразить ископаемые кости в мельчайших деталях… тут я, без малейшего стыда, отдаю пальму первенства достойнейшему профессору.

— Будь в тебе чуть меньше скромности, ты был бы идеален, — заявил Гаррис.

— Вполне возможно, — самодовольно ответил Одюбон, и они поехали дальше.

Медленная глуховатая барабанная дробь доносилась с засыхающей сосны, с высоты около тридцати футов.

— Вот он, Джон! — указал Гаррис. — Видишь его?

— Вряд ли я смог бы его не заметить, если он размером с ворона, — ответил Одюбон.

Краснощекий дятел продолжал долбить, отыскивая под корой личинки. Это был самец, с красным, как и щеки, хохолком. У самки хохолок черный, загибающийся вперед. Точно так же различались самцы и самки их близких родственников из континентальной Террановы — белоклювый и императорский дятел из Мексики.