С торговлей у нас в деревне было неважно, и оборотистые нарвские купцы посылали в русские причудские деревни своих «коммивояжерок», которых мы по простоте душевной называли торговками — они приносили в своих узлах чулки, платки, миткаль, пуговицы и разные прочие мелочи. Появлялись они по воскресеньям, и женская часть деревни сбегалась к ним как мухи на мёд — если не купить из-за безденежья, так хоть поглядеть. На меня по малолетству содержимое узлов не действовало. Напротив, я испытывала какую-то трудно объяснимую неловкость, которую испытываю и теперь при виде торгующих людей. Поэтому я к этим узлам и не стремилась до тех пор, пока не появилась Лиза. Она бойко, хоть и с заметным эстонским акцентом, говорила по-русски и ходила в красной косынке. Национализмом ни в какой форме в нашей деревне никто никогда не болел, к Лизе отнеслись с симпатией. И было отчего! Лиза в своих узлах, в свертках кренгольмского миткаля прятала брошюры и листовки, отпечатанные, вероятно, еще до событии 1924 года, до разгрома компартии Эстонии, до процесса 149-ти, и язык революции в них был краток, ярок и неотразимо призывен. Листовки попадали на благодатную почву. В четырех километрах от нашей деревни проходила советская граница, и с той стороны с Гавриловской мызы, из такой же сельской местности, как и наша, в начале тридцатых годов вдруг стал раздаваться ровно в полдень заводской гудок. Из писем родственников с той стороны мы узнавали — Советская Россия даже в самых глухих уголках своих встает на путь индустриализации, и небольшая лесная деревушка Большие Лучки за год-другой стала промышленным городом Сланцы…

Лиза была кренгольмской ткачихой. Острая на язык, находчивая, она была великолепным агитатором. Она просто очаровала своих односельчан — и людей среднего поколения, и молодежь, и нас, детей. Прекратились хождения в нашу деревню баптистских проповедников и каких-то святых старцев, после Лизиных речей они стали неинтересны, к ним не шли, а Лизиного появления ждали с нетерпением.