Ему казалось, что сам корпус корабля бормочет это название и оно мчится в глубокий космос, что его скандируют работающие машин, что громкие двигатели гудят это слово: «Искар! Искар!»

Пьянящее чувство восторга охватило Конвея. Много раз он просыпался после этого сна и находил кругом полную безнадежность — безнадежность достигнуть когда-либо своей цели. Много раз за годы тяжкого, опасного труда космонавта маленький потерянный мир, который означал власть и богатство, казался настолько далеким, что достичь его не представлялось возможным.

Но Конвей упрямо шел к своей цели и не собирался сдаваться. Он ждал, планировал и надеялся, пока наконец не получил такую возможность. И вот он на пути к тому, месту, которое отец потерял и куда уже ни разу не возвращался.

«Искар!»

Конвей вздрогнул, его лицо быстро утратило мечтательное выражение. Это не было только эхом сна. Кто-то за дверью его каюты выкрикивал это название:

— Конвей? Рэнд Конвей! Искар! Мы его видим!

Конечно! Почему бы тогда ревели двигатели? Он все еще до конца не проснулся, раз не понял этого сразу. Он вскочил и пересек слабо освещенную каюту, высокий, крепкий, худой мужчина, ловкий в движениях и по-своему привлекательный. Глаза его, что-то между серым и голубым по цвету, блестели от возбуждения, и в них проглядывал волчий голод.

Он рывком распахнул дверь. Яркий свет из коридора заставил его болезненно заморгать — одной из его слабостей была унаследованная чувствительность к свету, и он часто проклинал своего отца за то, что тот передал ему это качество. Сквозь зыбкую пелену он разглядел мягкое, добродушное лицо Питера Эсмонда, такое же взволнованное, как и его собственное.

Эсмонд что-то говорил, но Конвей не слышал, да и не хотел слышать. Он протиснулся мимо Питера, большими шагами прошел по коридору и поднялся на мостик обзора.

Взору Конвея открылась картина: иссиня-черное пространство Пояса астероидов, полное сверкающих золотых звезд — это малые планеты отражали свет далекого Солнца.