Довольно долго Конвей сидел, не в силах унять нервное напряжение. Он думал о Кра, об ущелье, лежащем так близко, в пределах его досягаемости, думал об отце, ненавидя его за ту недобрую память, которую тот оставил после себя на Искаре, отчего теперь его сыну приходится тяжко.

Да поможет ему небо, если старый Кра еще ничего не понял!

Он подождал некоторое время, пока все не затихло. Потом, крайне осторожно, поднял занавеску и вышел в коридор.

Конвею удалось заглянуть в большую, главную комнату. Четверо мускулистых сыновей Кра спали на шкурах возле горячих углей. Пятый сидел скрестив ноги; на коленях у него лежало копье. Он не спал.

Конвей выглянул на заднюю лестницу. Он был абсолютно уверен, что она ведет на женскую половину дома и если он туда сунется, шаги его разбудят весь дом. Он пожал плечами и вернулся в свою каморку.

Хмуро уставившись в темноту, Конвей лежал на шкурах и пытался думать. Он не рассчитывал на то, что искарианцы ненавидят землян. В сотый раз он подивился, что же такое натворил отец, если женщины воют, как на похоронах, при одном лишь упоминании его имени. Спроси у нее, у той, которая ждет у озера Ушедших Навеки…

Все это неважно. Главное, что их тщательно стерегут и город для землянина слишком велик, чтобы выбраться из него живым, даже если ему удастся сбежать от Кра.

Неожиданно он почувствовал, что за дверью, в коридоре, кто-то стоит.

Стараясь не шуметь, Конвей прокрался к своему комбинезону, вытащил пистолет, вернулся на свое ложе и приготовился ждать.

Занавеска чуть шевельнулась, потом заколебалась сильнее. Конвей лежал неподвижно и дышал, точно спящий. Слабый свет просочился в щелку между занавеской и дверным косяком, щелка сделалась шире, и Конвей уже ясно мог различить стоящую на пороге фигуру.

Сьель, маленькая серая мышка, в своей грубошерстной юбке, с распущенными по плечам волосами, сверкающими под лунным лучом. Сьель, мышка с распахнутыми настежь глазами.