Стоит. На лестнице темно, и пялятся на меня из тьмы узкие глаза. Серый плащ, бледная оскаленная физиономия, рожки под черной банданой. Я отшатнулся, ухватившись за дверной косяк. Мелькнуло страшное видение — и пропало, а на площадке осталась дебелая бабища в грязном норковом манто, шерстяном платке и резиновых сапогах. В одной руке какие-то бумажки, в другой — широкий плоский сверток. Шагнула она вперед и говорит низким и хриплым, но вполне человеческим голосом:

— Вы не пужайтесь. Это пятьдесят четвертая квартира? Пятьдесят четвертая — не пятьдесят четвертая… хрен его знает.

— А вы кто?

— Чего это — кто? — она склоняет голову, словно разглядывая саму себя. — Почтальон, разве нет? Посылку вот принес.

Стою, обняв обеими руками дверной косяк, будто женщину.

— Какую посылку?

— Чего это — какую? Я же почтальон… посылка… — лепечет бабища… — Так далеко… трудно проникнуть сюда… меня заставили, и вот, принес… почтальон!

Какая-то странность в том, что она говорит, но я не могу врубиться какая. Пожимаю плечами, а почтальонша подступает ко мне, протягивая бумажки.

— Я не должен возвращать это обратно! Не положено, меня не пустят! — и тычет бумажки в мою слабую грудь. — Распишетесь? Нет! — Чуть приседает и оглядывается в испуге, словно высматривая кого-то на темной лестнице. — Я сам поставлю за вас крестик. Вы согласны? Я согласен. Это отличная вещь, эта посылка, в сферитах нецах и кетер острога нет, противостояния кольца возникает в обнаженном искусстве ню, но последствия этологии в два приема дня нагнетание огня неопределенности…

Короткое затемнение — и прихожу в себя, сидя в коридоре под закрытой дверью, обхватив голову руками. Холодно, как холодно! Всю жизнь я мерзну, всю жизнь меня сопровождает озноб.