Полно, да была ли почтальонша? До меня только сейчас дошло, что говорила она о себе в мужском роде. Надо прилечь и забыться, но стоит только закрыть глаза, сразу голые соседки мерещатся… Так может, никакой дикой почтальонши — привиделось? А как проверить?

Открываю глаза, и что же? Большой плоский сверток стоит, прислоненный к двери. Придется занести его в комнату.

Пока вносил, зацепил им за дверь, и кусок серой оберточной бумаги оторвался. Ой, как же мне холодно! В прихожей беру с вешалки всю одежду, какую могу взять в охапку, и, вернувшись в комнату, бросаю ее на пол рядом со свертком. На мне уже спортивные штаны, майка и шерстяная рубашка, сверху надеваю свитер. Послюнявив палец, приглаживаю оторвавшийся лоскут обертки.

На бумаге сургучный штамп и несколько чернильных. Два с латинскими буковками, а один даже с иероглифами. И пиктограмма — грустная рогатая рожица, под ней пара скрещенных косточек.

На улице снег валит. Мороз страшный. Меня опять знобить начинает, и я натягиваю поверх свитера еще жилет. Почему мне всю жизнь холодно? Чуть что — сразу начинаю мерзнуть, даже летом, идет холод откуда-то изнутри, из груди… А в доме не топят. Он на отшибе стоит, вокруг голые холмы и голые черные кроны деревьев — вполне брейгелевский пейзаж, экзистенциальный даже. Свет тут часто отключают, сбои, видите ли, у них в подаче электроэнергии.

В прихожей гаснет свет.

Я привстаю и пару раз щелкаю выключателем. Ничего. Сажусь, приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Лоб пылает. Выуживаю из кучи одежды шапку-ушанку и нахлобучиваю на голову. И угораздило же их всех троих, одновременно, уехать… Сима была в моей жизни всегда, иногда мне кажется, что с самого рождения. Лида и Снежана появились позже. Они друг с другом хорошо знакомы. Интересно, знают ли они, что все трое со мной… Лида намекала, что если ребенок покрепче заснет… да и Снежана обещала вырваться… Ну что за мысли лезут в голову!