Из его туманной глубины выдвигается мое лицо. Смутно вижу стул и диван позади себя. Мысль о звонившем телефоне маячит, пляшет на краю сознания, сквозь жаркий дрожащий туман глумливо корчится, показывает мне кулачок и строит рожки. Нарочно раздражает меня, но я ее игнорирую, ведь этот вопрос не имеет ответа: когда на «базу» не поступает питание, домашний радиотелефон просто не может звонить!

Озноб снова принимается за свое. Лоб покрывает испарина, мне очень холодно, очень хочется пить. Заматываю шею шарфом. Сильнее, чем пить, я хочу женщину.

Сглатываю, за ушами скрипит — неприятно, гулко. И прижимаюсь лбом к зеркалу.

Оно ледяное, студеное, стылое…

Кажется, что лоб примерзает к нему, как язык к железу на морозе. От лба прямо в голову, в мозг бьет ледяная молния, трепещет в спазме сердце, словно что-то острое входит в него. Я охаю и отшатываюсь, и зрение играет со мной несмешную шутку — от того места, где лоб касается зеркала, по амальгаме расходятся круги, но не по поверхности, а внутри сумеречной комнаты, что отражается в нем. Волнуются силуэты дивана и кресла, идут рябью, но волнение быстро затихает, все становится спокойным, опять все тихо, только в отражении между диваном и стеной теперь сидит она и говорит:

— Как ты изменился.

Медленно поворачиваюсь. Опять меня трясет, стучат зубы, шапка сползает на глаза. Пальцем приподнимаю ее.

Ребенок или девушка в легком платье, руки прижала к груди. Темные волосы. Красивая или нет — не разобрать в темноте.

Я обхватываю себя за плечи, чувствуя неодолимое желание забиться куда-нибудь под диван или на антресоли, в дальнюю, темную, тихую нору, свернуться там, укутаться со всех сторон, с головой, замереть и заснуть, исчезнуть, раствориться в сонном тепле и безопасности.