Когда на исходе очередных суток все ячейки бортового хронометра обнулялись, хронометр производил сверку собственного времени планетарной станции «Телемак-Пи» с синхронизированными Галактическими часами. Сверка занимала мгновения. В правой ячейке хронометра появилась единица. Своим появлением она отметила первую секунду нового дня. Биологу Самюэлю Милну, мучившемуся бессоницей, показалось, что единица появилась немного позже установленного системой СИ срока.

В кают-компанию вошел командир станции Вересов.

— Сколько на этот раз? — спросил он Милна.

Милн прищурился, словно прицеливаясь, и без запинки выдал:

— Девять миллиардов сто девяносто два миллиона шестьсот тридцать одна тысяча восемьсот двадцать один.

— Миллиарды мог бы опустить, — улыбнулся Вересов. — Пятьдесят один период лишний, торопятся наши часы. Спать-то пойдешь?

— Коко заболела, — не глядя на командира, грустно ответил Милн.

Коко была белой лабораторную мышью, любимицей экипажа.

— Чем ты ее кормил? — полушутя спросил Вересов.

— Тем же, чем и вас. Овсянкой с сыром. — Милн в этот день дежурил по столовой.

— Передай, пусть выздоравливает, — и Вересов ушел.

К завтраку Милн не вышел.

— Распорядок дня для всех один, — ворчал Вересов. — Нет, конечно, если у человека бессонница, я нахожу антигуманным силой заставлять его ложиться в кровать и считать баранов. Но в восемь будь добр сидеть со всеми за столом и, как все, мазать тосты маслом. Впрочем, на масле я не настаиваю. По-моему, оно прогоркло.

— Вместо баранов Милн считает периоды излучения цезия-сто трицать три, — вставил планетолог Бриккер. — Проверить бы его надо…