– Да-а-а, мыслится мне, что ежели все взвесить как следует, то надо бы погодить малость, – пришел он к мудрому выводу. – Опять же никто подсобить не просил – так чего и лезть? Можа, и впрямь они сами замирятся, – развел он руками. – Ты-то сама как думаешь? – повернулся он к дочери.

– Да по мне как ты скажешь, батюшка, так оно и ладно, – певуче откликнулась девушка. – А думать я никак не думаю. Нешто бабское это дело – в мудреных делах княжеских разбираться. Вон, – она с гордостью показала на рубаху с уже оконченной вышивкой, – это работа по мне. Как оно тебе, по нраву?

– Княжьи думы и впрямь не бабского ума дели, – согласился Мстислав с дочерью. – Тут со всех сторон обмыслить надобно. И так покрутить, и эдак посмотреть. Иной раз и вовсе ум за разум заходит, – пожаловался князь. – А рубаха, что ж, и впрямь славная получилась.

– Самому лучшему богатырю на земле русской шила. Всю душу вложила, – похвалилась девушка, и Мстислав тут же ощутил легкий укол ревности. «С одной стороны, конечно, хорошо, что дочь всерьез замириться со своим мужем решила», – подумалось ему. Но с другой – чего-то и жалко стало, вот только непонятно – чего именно.

Он встал, выпрямившись во весь свой богатырский рост, и, глядя на рубаху, подтвердил еще раз:

– Баско. Только у богатыря твоего я под Липицей токмо спину и видел, – не удержался все-таки, чтобы не съязвить.

– А тут ты неправду речешь, батюшка, – впервые за все время разговора возразила Ростислава отцу, и ее васильковые глаза строго потемнели. – Мой богатырь никогда ворогу спины не казал, потому как везде и всюду только за правду бился и Бог завсегда на его сторону вставал.

Девушка поднялась с лавки и, держа рубаху на вытянутых руках, низко склонилась перед отцом в глубоком поясном поклоне:

– Так что прими ее и носи на здоровье, коли так по сердцу тебе моя работа пришлась, витязь ты мой удалой.