Общая суть остроумных высказываний заключалась в том, что мешки у воев молодого князя не бездонные, а в данный момент времени и без того наполнены доверху. Посему пусть их рать сходит к себе в Переяславль, выгрузит награбленное добро, а уж затем возвращается для более обстоятельного разговора. Дай волю ратникам Ингваря – они так и поступили, разве что не вернулись бы назад. Однако суровое начальство, которое и так в бессилии скрежетало зубами, видя подобный бардак, такой команды, конечно, же не давало.

Лишь спустя несколько часов, уже после того, как заполыхали посадские дома, в стане осаждающих удалось навести относительный порядок и дружинники, пытаясь использовать старую половецкую тактику, приступили к осаде как таковой.

Здесь тоже изначально все пошло наперекосяк. Во-первых, стрелы, обмотанные горящей паклей и исправно впивающиеся в кровлю и стены городских домов, никак не хотели разгораться. Виной тому был изрядный снегопад, прошедший, как назло, минувшей ночью. Во-вторых, из-за того же снегопада лошади, везущие четыре заготовленных загодя порока

А на следующий день после доставки пороков, когда уже можно было начинать ломать ворота, перед дружиной Ингваря и его пешей ратью как из-под земли выросла несокрушимая железная стена. Строй ратников князя-братоубийцы даже издали внушал невольное почтение невероятной монолитностью сомкнутых рядов и удивительной стройностью выполнения команд, подаваемых зычными голосами сотников и тысяцких.

Впрочем, по количеству воев Константин лишь ненамного превосходил Ингваря. Если последний насчитывал в своих рядах две тысячи пешцев, то князь-иуда выставил супротив него едва ли полторы. Дали бы переяславскому князю и его воеводе хотя б с годик поучить своих мужичков ратному делу, и Ингварь не колеблясь бросился бы в атаку. Но посылать их теперь, практически почти необученных, означало обречь всех на верную гибель, от коей, куда ни глянь, виделся один вред и никакой маломальской пользы.