Перстень был мужской, Ксения никогда не надевала его на руку, но всегда носила с собой. Арцеулов, не веривший ни в чох, ни в вороний грай, изрядно подшучивал над этой привычкой, считая ее чем-то вроде шаманства. Да, перстень он помнил очень хорошо, но надеть его никак не мог – серебряная безделушка, которой так дорожила Ксения, была похоронена вместе с ней в братской могиле неподалеку от екатеринбургского госпиталя. Он узнал это от врача, который передал ему то немногое, что осталось от вещей покойной.

Странный мигающий свет в купе вдруг стал невыносимо ярким, Ростислав прикрыл глаза ладонями и тут же почувствовал легкий толчок в плечо. Он открыл глаза и увидел все то же купе; в окошко, сквозь заиндевевшее стекло, светило совершенно обычное зимнее солнце, а перед Ростиславом, чуть наклонившись, стоял вестовой в форме черного гусара.

– А! – встрепенулся Арцеулов, с облегчением убеждаясь, что это был действительно сон.

– Извините, ваше благородие, – вестовой стал по стойке «смирно». – Стучал к вам, да вы не отвечали. Сморило, видать!..

– Да-да, – капитан вскочил, соображая, что спать средь бела дня на службе, в общем-то, не полагается. – Слушаю!

– Вас к Верховному, господин капитан.

Арцеулов вздрогнул. То, что он мог понадобиться адмиралу в такой момент, показалось какой-то дичью. Ростислав хотел было переспросить, но так и не решился.

Наскоро приведя себя в порядок, Арцеулов поспешил вслед за вестовым, мельком посматривая по сторонам. Эшелон обезлюдел больше чем наполовину, часовые исчезли, а встречавшиеся по пути офицеры то и дело забывали козырять в ответ на приветствие. Капитан почувствовал подзабытый холодок в спине – похоже, это был действительно конец. Далекие костры на сопках, виденные ночью, внезапно перестали казаться чем-то абстрактным. Наверное, если бы не чехи, повстанцы уже давно были бы здесь.

В приемной Верховного все, впрочем, оставалось по-прежнему. У дверей стоял офицерский караул, а в кресле адъютанта все так же восседал лейтенант Трубчанинов. Услыхав шаги, он поднял глаза, и Ростислав заметил, что молодой офицер смертельно бледен. Трубчанинов – и это знали все – пил крепко, но теперь он был трезв, и эта странная, неживая бледность на всегда румяном и самодовольном лице адъютанта не понравилось Арцеулову даже больше, чем все, происходящее вокруг.