«Дойдем до кормы и возвратимся в каюту», — зарекалась Лапочка. Однако они обошли уже десять раз палубу.

— Вы посмотрите на этот шеловек, — изощрялся ее спутник, скашивая глаза на лысого человечка в шезлонге. — Как по-вашему… может этот лысый покраснеть до корней волос?.. Нэ се па?.. Ви, Настази, из Москва?.. У меня есть знакомий. Он ошень любит пить водка… он даже своя жена-московишка называет «особая московская тридцать шесть и шесть десятий градус».

Пьер предложил присесть на плетеный диванчик.

Теплоход плыл по тихой водной глади, с легким урчанием врезаясь в желтоватые пенистые волны, и казалось, будто белый гигант с голубой полосой на трубе стоял на месте, а двигались берега. Справа берег разбегался бескрайним изумрудным лугом, за краем которого четко вырисовывался сиреневый лес. Слева нависал крутояр с прилепившейся к нему деревушкой.

— Настази! — прошептал Коти дрогнувшим голосом, — же вузэм… Понимайт?

Лапочка не изучала французского языка. В стоматологическом институте ее обучали немецкому, которого она также не знала. Но «же вузэм» она поняла и залилась румянцем от смущения и удовольствия.

«Достукалась! — упрекала она себя. — Как же мне выкрутиться? Сказать Веничке… О! Это будет ужасно. Веничек такой нервный, он не перенесет! Что делать?!.»

— Настази… мон шер ами!..— шептал француз.

Неизвестно, чем бы кончилась беседа на плетеном диванчике, если бы из-за поворота не показался англичанин с льняными волосами. Поискав глазами, он обнаружил Коти с Лапочкой, услышал «мон шер ами», обращенные к Настази, и со своим извечным «О!» бросился к диванчику. Видно, ему надоело объясняться с помощью единственного междометия.

— О! — обрушился англичанин на Коти. — Ву заве франсэ, не сэ па? Же парль франсэ…

— Мэ же нэ парль па франсэ, — отрезал Пьер, рассерженный неуместным вторжением бритта. — В России я говорю по-русски.