Философу захотелось обидеться. Но это выглядело бы довольно глупо: сначала требовать прекратить ухаживания за женой, а затем обижаться за невнимание к ней и ее супругу.

Вениамин Леонидович уселся сконфуженный и принялся протирать очки без надежды когда-либо покончить с этим занятием. Настенька уткнулась в «Мысли о воспитании», все еще лежащие на столике.

Тягостное молчание нарушил француз:

— Э бьен! Не надо… как это… надрываться. Давайте мирисься.

Чувствительный Вениамин Леонидович чуть не прослезился: так его растрогало благородство владельца часового магазина. Настенька залилась румянцем и бросила на мужа, протянувшего Коти обе руки, благодарный взгляд.

— Ну вот, — констатировал Лев Яковлевич, ероша свои сивые жесткие как проволока волосы квадратной пятерней. — Дельце в шляпе. Это я вам говорю!

Весь следующий день прошел как нельзя лучше. Француз был крайне любезен и предупредителен. Он даже умудрился расшевелить Льва Яковлевича, и к вечеру тот настолько разошелся, что, поборов свою величайшую скупость, юркнул в буфет и вернулся с бутылкой шампанского. Коти вытащил из чемоданчика тонкогорлую бутылку французского коньяка. Вениамину Леонидовичу ничего не оставалось делать, как пригласить спутников в ресторан.

— О но… нет… лютше посидим каюта. Свежий воздух вредит нашим отношениям, — осклабился мсье Пьер.

На том и порешили. Официант принес в каюту ужин, и вскоре Нарзанов, поминутно роняя очки, хохотал над анекдотами, которые мастерски рассказывал Сопако. Коти, видимо, не всегда улавливал существо острот, смеялся меньше, зато его глаза все чаще и чаще останавливались на разрумянившейся Настеньке, на ее пухлых губах, на золотистом ворохе ее волос.