Наконец Лев Яковлевич выпалил такой фривольный анекдотец, что все оцепенели.

Раньше всех нашелся мсье Пьер.

— Ви есть влюблен? — спросил он серьезно.

— Я? — удивился Лев Яковлевич. — Чего это вам пришло в голову?

— Ви пересолиль свой анекдот, — невесело улыбнулся одними губами Коти и прибавил: — Берегитесь! Русские говорят — пересол на спина!

Эта шутка внесла некоторую разрядку, но не развеяла полностью грозовые тучи. Правда, заготовитель пытался восстановить прежнюю дружескую обстановку, перемежая свои замечания бесконечными «это я вам говорю», но особого успеха не имел.

«Как бы не так! — возмущался в душе Вениамин Леонидович поведением Коти. — Уж я-то вижу, кто из вас влюблен!»

Француз стал задумчив. Он лежал на диванчике, отвернувшись к стене, и лишь изредка поворачивал голову, обжигая Настеньку пламенными взглядами. Почти всю ночь Пьер лежал с открытыми глазами, а потом долго писал какое-то письмо, то и дело разрывая в клочки написанное.

За странными действиями француза исподтишка наблюдал Вениамин Леонидович. В конце концов он решил, что ситуайен Коти сошел с ума.

Теплоход подплывал к Сталинграду. Пассажиры высыпали на палубу, пытаясь разглядеть в темноте гигантскую стройку ГЭС.

Оба берега не спали. Тысячи и тысячи огоньков золотились во мгле и казалось, что небо низверглось на землю, засыпав ее мириадами звезд. Чудились фантастические контуры каких-то длинношеих бронтозавров — это вгрызались в землю экскаваторы; доносился металлический скрежет, вспыхивали бесчисленные звездочки электросварки. Вдали извивалась светлая лента, составленная из бесчисленного числа дрожащих лучиков автомобильных фар.

Притихшие пассажиры, охваченные волнением, зачарованно смотрели на грандиозную схватку человека с природой. Даже иностранцы не носились по палубе со своими фотокамерами. Они, как послушные дети, толпились вокруг доброхотных переводчиков и внимали повести о городе-герое, о людях большой души, людях подвига и неуемных дерзаний.