Старик бесцеремонно потушил верхний свет, забрался под одеяло и, еще не заснув, душераздирающе захрапел. Остальные обитатели каюты сконфуженно молчали. Лишь неунывающий мсье Коти заметил вполголоса:

— Пошалуй, нам не будут досаштать мухи. Сэ тре бьен.

— Сопако! — неожиданно просипел узник Синг-Синга, закрывая глаза.

Вениамин Леонидович испугался.

— Лев Яковлевич Сопако. Заготовитель. Лев Яковлевич умолк и тут же захрапел ужаснее прежнего.

Коти улыбнулся и, откровенно разглядывая смущающуюся Настеньку, сострил:

— Вам не повезло: один вояжер иностранный, другой — просто странный.

Нарзанов кипел от ревности и возмущения. И все же он покорно выслушал историю ситуайена Коти, опоздавшего на теплоход и догнавшего его в Саратове, прилетев на самолете вместе с малосимпатичным Львом Яковлевичем.

Ночь прошла беспокойно. Сопако храпел возмутительно, с каким-то скрежетом. Вениамин Леонидович смежил очи лишь на рассвете. Но тут же ему привиделся страшный сон: эксплуататор мсье Коти проник в Высшую аттестационную комиссию и изорвал в клочки его, Нарзанова, диссертацию «К вопросу о трудах Диогена, о которых науке ничего не известно и ничего известно быть не может», а затем добился решения ВАКа поселить Вениамина Леонидовича в бочке из-под пива. Француз при этом злорадно ухмылялся, размахивал перед лицом научного работника «Мыслями о воспитании» и напевал «Лучинушку».

Нарзанов проснулся и вздрогнул. Нахальный капиталист действительно держал в руках книжку Локка «Мысли о воспитании», оставленную Вениамином Леонидовичем на столике, и что-то напевал, сияющий и донельзя цветущий. Заметив пробуждение своего попутчика, он тут же поднял невероятный шум своими бесконечными «бон жур», разбудил Настеньку и Сопако, и вскоре все четверо уже сидели в ресторане.