А Густав… Густав – это любовь моей юности, когда ждёшь от жизни чудес, когда избранник сердца кажется полубогом. Я знаю, выйди я за него замуж, всё оказалось бы обычным, и я так же плакала бы от его неосторожного слова, и готовила бы праздничных гусей на Рождество, и гоняла бы служанок за то, что они плохо вытерли пыль с его книг. Но он умер молодым, и я даже не видела его гроба и могилы, даже этого утешения мне не дал Господь!

Слёзы хлынули из её глаз. Розалия уже успела удалиться, стол был убран, в зале оставались лишь они двое да Вальтер, рассеянно бродивший от стены к стене, бросая странно внимательные взгляды на портреты предков, словно видел их впервые.

Патрик сел рядом с плачущей приживалкой и ласково обнял её за плечи. Она всегда нравилась ему больше, чем Розалия, в ней до сих пор светились живой ум, мудрая простота и какая-то беззащитная, трогательная романтичность, словно, и помещённая внутрь этой роскошной полутёмной клетки, она продолжала слышать соловьиные трели в лесу и чувствовать кожей свежий ветер над полями.

Патрик открыл рот, чтобы заговорить и вдруг услышал свой голос, призносящий полузабытые строки:

– Счастье не порождает таких песен,

Какие порождает печаль.

Музыка лесных ручьёв твоей ветреной родины -

Всего лишь слабый отзвук подземных песнопений,

К которым привычен мой слух.

Даже твой голос не может

Разрушить их чар, любимая!

Судьба жестока к зеленоглазому рыцарю…

Германия посмотрела на него сквозь слёзы, в её взгляде сквозило изумление.

– О! Так вы всё знаете? Это ваши стихи?

– Нет, милая сударыня, к сожалению, не мои. Я даже не помню имени того, кто их написал, оно совсем не известно в свете.