– Пропал? – повторила старушка с сочувствием узнавания.

– От него нет вестей вот уже шесть лет. Он такой сорви-голова, что с него станется вновь уехать воевать с арабами или бродить в заражённых малярией тропических джунглях! Я беспокоюсь за него.

– Я понимаю… Вы должны записать эти стихи для меня. Они печальны, но в них есть какое-то утешение. Я теперь знаю, что не я одна такая. Вы запишете?

– Непременно. Я принесу их вам нынче же вечером.

– Спасибо. Если бы вы знали, как легко у меня стало на душе! Вы необыкновенный человек! Вам стоило бы поберечь себя.

Патрик засмеялся, чувствуя, как колышется при этом его живот.

– Вы имеете в виду, меньше пить и чревоугодничать? Любезная дама, я тронут вашей заботой. Но моя натура слаба, и, к тому же, в жизни так мало радостей, что мне приходится самому создавать их себе.

– Но ведь вы поэт! – воскликнула Германия. – Бог говорит вашими устами!

В её словах прозвучала такая неподдельная, нерушимая уверенность, что Патрик опешил. Она была старше его по меньшей мере вдвое, и судьба не была к ней милосердна, лишив её близких и не подарив детей. Но её мир был чист и полон света, а его – пылен и гулок, как брошенное жильё, хотя всё, о чём он мечтал в юности – слава, достаток, милостивый покровитель, праздная придворная жизнь, – сбылось.

Старая женщина ушла, шелест её платья затих в сплетениях коридоров, а стихотворец всё стоял, не отрывая глаз от дверного проёма, через который она скрылась. Наконец он обернулся, ощутив чьё-то присутствие за спиной. Это был Вальтер.

Патрик улыбнулся ему и сказал:

– Пойдём! – стараясь как можно чётче артикулировать губами. Мальчик кивнул и взял его под руку. Они миновали несколько комнат с безумной планировкой и оказались в одном из уголков оранжереи, тянувшейся на несколько залов и по праву считавшейся местным чудом света. Потолок над ней был сложен из огромных сверкающих стёкол, под тёмным паркетом пола скрывалась хитроумная система орошения.