Мы помолчали. Я пытался думать обо всем сразу, но получалось так же плохо как и с книгой. Страницы памяти переворачивались с громким шорохом и на них я видел лишь неразборчивый рисунок литер, в котором нельзя было прочесть ни имен, ни дат. Ничего.

– Пусто, – сказал я ей и себе, – Особенно вечерами. И телефон молчит. Куда все подевались?

Ее рука на моем плече чуть сжалась.

– Раньше куда-то бежал, чего-то хотелось. Сейчас ничего, совсем. Все без толку. Ты понимаешь?

Она сочувственно кивнула. Да, она меня понимала. Даже без слов, слова были не нужны. Но хотелось выговориться, хоть однажды, пусть даже ей, знавшей это все и так, сказывались целые дни, проведенные в молчании с самим собой. В одиночестве, черт возьми.

– Быть одному, это как вода, – сказал я, – То пьешь, погибая от жажды:

– То, захлебываясь, тонешь, – закончила вместо меня она, – Это я тоже знаю.

Она действительно знала. И я улыбнулся, счастливый тем, что понят.

– Ты готов? – спросила она, улыбаясь в ответ.

– Да, пожалуй, – я оглянулся, скользя взглядом по комнате, – Жаль, что я ничего не беру с собой.

– А что бы ты хотел взять?

– Не обращай внимания, – весело сказал я, – Это так, дурачество. Пойдем?

Она шагнула к выходу, остановилась.

– Ты не хочешь оставить записку? – спросила она.

Я поднял жалюзи и теперь возился с оконным запором.

– Нет, – ответил я ей, с трудом поворачивая тугую ручку, – Для кого?

Она молча кивнула на фотографию на столе.

– Для нее? – ручка наконец поддалась и я распахнул окно. В лицо мне повеяло мокрой свежестью и холодом, – Она, я думаю, поймет и так.

Наступив на заранее приготовленный стул я взобрался на подоконник, обернулся к моей гостье. Она уже стояла у самой двери, белизну лица оттенял вновь поднятый черный капюшон.

– Не задерживайся, хорошо? – попросила она, – Там все-таки дождь, я намокну.

– Не буду, – пообещал я, выглядывая с высоты пятого этажа, – До встречи внизу.