Отпустив боцмана, Грибов отправился на квартиру к Крылову.
Тот был один.
Тускло светила керосиновая лампа, но не было охоты встать и поправить фитиль. Усталость клонила Крылова к подушке, а сон не шел. Только в последнее время по-настоящему начал осознавать случившееся. Схлынуло возбуждение, связанное со спасением тонувшего катера. Наступила реакция.
Он знал, что вся бригада - от комбрига до любого матроса - глубоко переживает его позор, который вместе с тем является позором бригады. Аварию обсуждают со всех точек зрения. Некоторые офицеры рубят сплеча: "Захвалили Крылова, зазнался, стал небрежен, развинтился, начал полагаться на удачу, на "авось". Друзья Крылова молчат, им нечего ответить. Факты против них.
Понятно, легче всего было бы покаяться, промямлить что-нибудь вроде: "Повинную голову и меч не сечет..."
По-честному он не мог сделать так. Слишком прочна была его вера в себя, чтобы он мог поступиться ею без борьбы.
Он не был суеверен, но, воюя не первый год, знал, как важна на войне инерция удачи, привычка к счастью. Нельзя было допускать необоснованных сомнений в себе, колебаний, излишнего самоанализа и рефлексий. Именно это как раз развинчивало, размагничивало офицера.
Зазнайство, самомнение? Нет, совсем не то. Он, Крылов, был просто очень уверен в своем профессиональном умении, в своей щепетильной штурманской добросовестности, в своем таланте моряка наконец.
И он верил в своих учителей.
Вспомнился Грибов. (О нем всегда вспоминал во всех трудных случаях жизни.)
Что, если бы его профессор узнал об аварии?..
Крылову представилось, как он, со своей обычной рассеянной манерой глядя поверх голов, сказал бы:
- Разберем необычайный случай с Крыловым. Будем последовательно исключать одно возможное решение за другим...