Крылов впервые видел своего профессора так близко без пенсне. Глаза у него оказались очень добрые и усталые, в частой сеточке мелких стариковских морщин.

- Понимаете, не собираюсь выгораживать вас, - сказал Грибов. - Я бы не пошел против своей совести и не стал выгораживать родного сына, - если бы у меня был сын...

- Понимаю, товарищ капитан первого ранга...

- Подождите, не кончил! Еще не знаю, почему ваш катер вышел на камни, но убежден, что причина лежит вне вас. Вы действовали правильно, безукоризненно правильно, как полагается советскому офицеру. Я рад, что не обманулся в своем доверии...

И он стал собирать со стола свои вещи. Экзамен был окончен.

Грибов предполагал поработать дома над картой района, которую обещал прислать командир бригады. К сожалению, несколько драгоценных часов отнял хозяин отведенной ему квартиры.

Еще в темной передней, открывая своему жильцу дверь (видимо, не ложился спать в ожидании его возвращения), норвежец торопливо заговорил по-русски, с трудом подбирая слова:

- Добро пожаловать, господин русский офицер! Мне сказали в штабе: ваше имя - Грибов. Я служил с одним Грибов на русском судне "Бакан". Вы не есть тот Грибов?

Когда вошли в освещенную столовую, Грибов увидел рядом с собой маленького суетливого старичка со слезящимися красными глазами и сизым носом. Трудно было узнать в этой развалине бравого лоцмана Оле Расмуссена, который, по договору с русским военным министерством, когда-то проводил военные корабли через запутанный лабиринт норвежских шхер.

В те времена он держался несколько высокомерно, даже заносчиво, расхаживал по мостику с глубокомысленным и таинственным видом и то и дело заглядывал в свои лоцманские записи, которые тщательно прятал от любопытных молодых офицеров. Впрочем, в кают-компании Оле делался общительнее и мог без конца рассказывать страшные истории, - он знал их уйму, - о кладбищах кораблей, о сокровищах, награбленных пиратами и погребенных на дне морском, о призраках погибших моряков, которые иногда по ночам царапаются в стекло иллюминатора.