Они ходят по улицам, они населяют университетские кампусы, ими переполненны дискотеки и ночные клубы, они спят с Катей, они сделали из этого доброго замечательного создания грязную публичную девку, их показывают в криминальных новостях, они шествуют на гей-парадах, они сидят, развалившись, в метро, и их грязные башмаки пачкают сиденья. Едва ли их можно уничтожить, но их надо уничтожать. Уничтожать по одному.

От этих мыслей у Дмитрия Степановича краснело лицо, и лоб покрывался потом. Смерть им всем. Смерть.

Ненависть сжимала Дмитрия Степановича в свои тиски, брала за горло и начинала душить. Он приподнимался, вставал с дивана и просто ходил взад-вперед по комнате. Ходил, слегка размахивая руками - так, словно бы делал физзарядку. На самом же деле, Дмитрий Степанович хотел успокоиться. Он старался успокоиться и не мог.

Никому, даже жене, он не говорил о своих проблемах. Никто не знал, что в вещах у него спрятана украденная финка. Дмитрий Степанович подходил к буфету и наливал себе неполный стаканчик. Выпивал его залпом и после садился в кресло. Голова шла кругом, и он сжимал зубы от ярости: он воображал себя в эту минуту могучим терминатором - ни то Шварценеггером, ни то Брюсом Уиллисом; два здоровенных ствола в руках, гремят все вокруг разрывающие пулеметные очереди, и пачками валятся - они, нелюди, освобождая тем самым воздух для нормальных, здоровых людей.

Стоял поздний вечер. Вечер двадцать четвертого декабря католико-протестантско-англиканский сочельник. Но природа игнорировала этот факт, и погода была совершенно не рождественская. Природа, словно бы, намекала, что не знает и не признает католических праздников. На чистом небе блестели звезды, одинокая луна печально желтела, глядя сверху на большую, черную, усыпанную серебрянными точками, землю. На самом горизонте, между расступившимися многоэтажками, уютно сверкали далекие, непонятные огоньки. Было холодно, пронизывающий ледяной ветер приносил крохотные, редкие снежинки, как будто бы говоря: "Это все. Больше снега не будет. Ждите настоящего Сочельника."