Повествование так же умиротворенно начинается в художественной школе, потом продолжается у одной из девочек дома, где все три представительницы слабого пола занимаются лесбийской любовью. Все бы ничего, не привлеки они в оргию милую собаку, да не лиши одну из подруг девственности. Тут авторам представляется возможность посмаковать все прелести распутной жизни "продвинутой" молодежи, что они, в принципе, и стремились сделать. Заканчивается рассказ вполне поэтично: новехонькая женщина возвращается домой под утро и видит в окне, как мальчик Рики Мартин (кличка), который по сюжету представляется в роли неопределившегося в пристрастиях "голубого", играется с собакой. Из телевизора доносятся звуки собачьего вальса... После повсеместного прочтения данного произведения в литературной ассоциации "Пятая стихия" рассказ обзавелся посвящением: "Маркграфине". (В аналогии с Маркграфом). Когда я встретился с Сергеем Стульником лично, он объяснил причину посвящения. Дело в том, что жена Марковского Наташа приезжала накануне на фестиваль "Геев и лесбиянок", регулярно проводимый в Николаеве, и с другими аккредитованными участницами ночевала у писателя дома. Тогда же он ввел номенклатурное понятие "натреализм", которое появилось по трем причинам: 1. От имени супруги автора рассказа "По грибы", 2. От "натурализма", 3. От слова "наташа", как обычно во Франции называют проституток. Теоретик определил тогда данное стилевое течение, как "шлюшный реализм", и ввел единственное правило: писать без прикрас. И вправду, натреализм, в отличие от эротики и порнографии, с которыми его постоянно путают, явился исключительно серьезной фракцией современной литературы постмодерна. Гипотетически, жанр не должен был развращать личность - напротив, он должен был, не осуждая, показывать правду. И автор делал это так, что слюни не то, чтобы не выступали, - тошнило. Если после исключительно художественных "По грибов" оставалось приятное впечатление умело обыгранной феерии, то после натреалистических рассказов молодых авторов-реформаторов не оставалось ничего, кроме гнетущего осадка, свойственного литературе эпохи декаданса.