То, что этого требовал стиль, было само собой разумеющимся, но кому нужны были тексты, настолько реалистические? Натреализм оказался в опасности повторения судьбы киберпанка, который в своем чистом виде далеко не сразу нашел читателя в широких массах. Тем более, натреализм балансировал на грани Российского законодательства относительно растлевающей сознание литературы. И вообще, после многолетнего триумфа гуманизма смотрелся он странновато. Но, как говорил Сергей Стульник, назревала просорокинская революция, и совсем неплохо было бы лишний раз "выпендриться". Вслед за "Собачьим вальсом" из-под пера плодовитой авторской "четы" вышел еще один рассказ: "Белый танец", сюжет которого был выстроен на основе реального трагического случая. На дружеской вечеринке девушке подсыпали в напиток возбуждающий наркотик, да столько, что у бедняжки начался кризис матки. Она закрылась в ванной и начала удовлетворять себя первым, что подвернулось под руку - веником. В результате она нанесла внутренним органам тяжелые травмы и умерла от потери крови. В этом произведении уже просто не пахло эротикой. Оно ошеломляло правдивостью. Натреализм, непрестанно гонимый, торжествовал. Решено было писать третий рассказ с целью объединения их в трилогию "Generation Party" (вызов Пелевину), но то ли к огорчению, то ли к счастью соавторство распалось. В истории жанра забелел ощутимый пробел. Потом, одним прекрасным весенним утром 2001 года Петр Шелудько открыл нового автора - Альберта Хардвеева (наверняка, псевдоним). Дебютировал он рассказом "Как бы писатель", который после того как был мной зачитан на Росконе-2002 в дружеской компании Фэндома-28, стал источником слоганов и цитат. В рассказе обыгран диалог издателя порнографического чтива и молодого автора, совсем недавно отошедшего от фантастической прозы. Натреализм деформировался.