- Еще по одной, - предлагает Тимчук, стуча кружкой.

Он долго молчит, разглядывая свою поросшую рыжим волосом руку, сжимая и разжимая пальцы.

- Ты где работаешь? - спрашиваю я, пытаясь отвлечься от воспоминаний.

- Работаю? - удивляется он вопросу. - Портальный кран бачил? На пирсе. Крановщиком.

- Ну там твоя силушка не нужна.

- Так я ж не о том. Вспомнилось. На кладбище був?

- Зачем? Я и так все помню.

- Ты же рядом стоял. Другие отвернулись, а ты бачив.

Я действительно стоял рядом и не отвернулся. Нас было пятеро тогда на кладбище у памятника одесской купчихе: Тимчук, я, Галка, Володя Свентицкий и Леся, заменившая Веру. Именно нам и поручил Седой привести приговор в исполнение. Фанерная дощечка с надписью "Провокатор гестапо. Казнен по приговору народных мстителей" была уже заготовлена, веревка тоже. Мы только забыли о табурете, или ящике, который следовало выбить из-под ног повешенного. Федор стоял на коленях с кляпом во рту под узловатым отростком клена. По-моему, он уже умер заживо.

Володька взял веревку и глядел на дерево, не зная, что делать. Галка стояла позеленевшая, как от морской качки. Не двигались и мы с Лесей. Тогда Тимчук сказал: "А ну-ка отвернитесь, хлопчики. Негоже дерево трупом поганить. Я его породил, я же его и кончу..."

Вот тогда я и запомнил эти поросшие рыжим волосом могучие руки.

- Пора, Тим, - говорю я, вставая из-за бочки. - Пошли. Отплытие в шесть. Приходи к причалу.

- Приду. Не серчай, что вспомнилось. Темное тоже не забывается.

- Темное ушло, Тим. Светлое осталось.

Мы подымаемся из подвальчика на залитую солнцем улицу, а в ушах звенят серебряные трубы Довженко:

"Приготовьте самые чистые краски, художники. Мы будем писать отшумевшую юность свою".

ОТПЛЫТИЕ

Черно-белый красавец "Иван Котляревский" стоит у причала морского вокзала.