Молча! не чокаясь..." А если загрузить карманы свинцом и опуститься на дно, где шевелят усами трезвые сомы, где бессонные акулы способны урвать часок-другой покоя, а затонувший галеон полон слитков золота, - контракты, соглашения, джентльменские и как получится, налоговые справки, роялти, проценты, отчисления, пиар, форзацы, контртитулы, "споры по настоящему договору...", возвышение малых сих и низвержение великих, тиражи, тиражи, тиражи... И рожденные в буйстве хокку:

- Иду по склону. Кругом писатели. Да ну их на ...!

Седые фэны, помнящие фотокопии и самиздат, слова, таинственные для выбравших "Пепси" юнцов; лысые мальчики, истрепанные страстями и алкоголем, халтурщики, способные вдруг оглушить стальным абзацем, как бьет иранская булава - насмерть; сонеты, эпиграммы и лимерики, которым не дождаться публикаций; издатели, хладнокровней гюрзы и внимательней парабеллума, жадные диктофоны газетчиков жрут случайность откровений, наглые от смущенья девочки вырывают автографы с корнем, кто-то сует рассказ на рецензию, вынуждая охренеть с первого взгляда - "Она раскинулась на простынях с моргающими глазами..."; споры взахлеб, до утра, гитара, изнасилованная сотней рук, нет, я не Байрон, я другой, когда б вы знали, из какого сора... Конвент. Странная, страшная штука. Соитие ада и рая.

* * *

- Ну-у-у, Вла-адинька!.. ну-у-у, здравствуй, что ли? Он всегда вкусно обсасывал слова, как мозговую кость. - Привет. Пива взял? - Пи-и-ва? Ну-у, взял. - Угостишь? - Ну-у... жадно мне... Это был лев филологии, кашалот литературоведенья, сизый кречет пера, великий критик современности, за любовь к Третьему Рейху получивший кличку Шекель-Рубель. Субтильный барин, он и сейчас смотрелся скучающим лордом в отставке, снизошедшим до бутылки "Золотой эры". Ветер трепал лошадиный хвост волос, схваченных резинкой, - никогда не понимал, как можно отрастить такое сокровище при его лысине! Разве что с детства удобрять затылок... Впрочем, лошадиная задница тоже безволосая.